Это было в начале Мэйдзи, когда по Токио ездили рикши с нарисованными сзади воинами и другими картинками. Один из возчиков овдовел. Остававшегося на его руках маленького сына он перед работой отдавал соседям.
Мальчику было около трёх лет. Соседи присматривали за ним лишь для вида. С наступлением вечера, даже если отец ещё не возвращался, говорили: «Папа скоро придёт. Иди жди дома». Отводили, зажигали керосиновый фонарь и уходили.
Оставшись один, ребёнок начинал тосковать и тихонько плакал. Жалобный плач едва слышно доносился до соседей с обеих сторон. Те, кому его поручали, в конце концов проникались жалостью и собирались снова забрать. Но тут плач внезапно обрывался. Было слышно, как мальчик с кем-то разговаривает. Потом к словам примешивался смех.
Может быть, отец пришёл? Нет: он всегда возвращался с грохотом пустой коляски, да и за ребёнка непременно поблагодарил бы. Значит, не отец. Пока соседи недоумевали, голос ребёнка смолкал, наступала тишина. Через некоторое время действительно грохотала коляска. Отец возвращался, коротко благодарил и входил к себе.
Соседи поняли, что мальчик разговаривает сам с собой. Но всё равно было странно. Однажды тот, кто за ним присматривал, спросил: «Когда ты вечером уходишь домой, а папы ещё нет, ты что-то говоришь. Что же?»
«С мамой разговариваю», — спокойно ответил мальчик. Соседа словно облили водой с головы до ног. «Правда мама приходит?» «Приходит. Когда я плачу, мама приходит, кормит молоком и берёт на руки».
Сосед повёл его домой и спросил: «А откуда мама приходит?» «Оттуда». Мальчик указал под порог узких земляных сеней, куда обычно закатывали пустую коляску.
